Встреча Кафки с Бельзским адмором, ивритом и Гурским ребе.
Представьте, что вы пражский неврастеник-ипохондрик, вся жизнь которого подчинена строгим правилам. Вы говорите в семье и с друзьями на немецком, и свысока смотрите на блаженных ост-юден, говорящих на идиш.
И вот вы сталкиваетесь с энтропией в лице галицийского драм-театра на идиш. Это театр, где занавес, вместо опуститься, падает. Где актер во время представления умудряется поссориться и подраться с официантом. Где труппа, внезапно решает прямо на сцене, что сейчас они будут играть другую пьесу.
Это то, как прошло знакомство Кафки с идиш-кайтом. Это то, что его в нем очаровало.
В это же время выходит сборник хасидских майс, под редакцией Мартина Бубера. Евреи понимают, что у них теперь тоже есть свой фольклор.
Вот слова самого Кафки о хасидских майсах:
«Возможно, это не самые хорошие сказки, но это определенно те еврейские истории, в которых, я всегда чувствую себя дома.»
Все друзья Кафки были ярыми сионистами. От Макса Брода, который уедет в Палестину за день до вторжения нацистов в Чехословакию, до Хуго Бермана, который станет директором Национальной библиотеки Израиля.
Другими словами, как с таким окружением не начать учить иврит? И Кафка начал. Сначала сам. А потом с учителем. Этот учитель знакомит его с Бельзским адмором Иссахаром Довом Рокахом.
Это письмо Кафки, которое никогда не переводилось на русский, но было зачитано в подкасте Национальной библиотеки несколько дней назад в честь столетия со смерти писателя:
«Он выглядел как султан, которого я видел в детстве на иллюстрациях Гюстава Доре в книге про Барона Мюнхаузена. Но это не был маскарадный костюм. Он и правда был султаном, но в то же время и отцом, школьным учителем, профессором в гимназии и т.п.
Его брови, рука на талии и широкая спина – все это внушает доверие. Это же доверие я вижу в глазах его свиты – счастливое и безмятежное, которое передается и мне.
Среднего роста, полное телосложение. Длинная борода, пейсы. Искривленный рот придает его лицу приятное и в то же время ироничное выражение. Белые гольфы.
Примерно 10 евреев всюду следуют за ним. Один из них держит его трость и стул на которые ребе может в любой момент присесть. Другой держит бокал, из которого ребе может в любой момент выпить. Третий несет бутылку минеральной воды, которую он, конечно же, купил в магазине.
В его свите особое место занимают 4 габая – приближенные и секретари. Главный из них – уникальный подонок. Об этом свидетельствуют его большой живот, проворство в движениях и легкое косоглазие.
Кстати, не стоит винить в этом самого ребе. Таковы все габаи. Невозможно быть длительное время столь близко к ребе и не развратиться. Этот контраст между глубоким смыслом и рутинной будничностью, губителен для посредственного разума…»
А потом он нанял молодую девушку из Палестины, для которой иврит был родным языком.
Кафка видимо на нее запал, а потому флиртовал как мог. У нас осталась его тетрадь с домашними заданиями, где он пишет своей учительнице на иврите:
«Прошу не ругать меня за обилие ошибок. Это я так забочусь, чтобы ты не скучала и тебе было чем заняться. Да и вообще, никто никогда не сможет отругать меня за ошибки так, как способен это сделать я сам»
(О, мы верим тебе, Кафка!☺️)
В последний год своей жизни судьба снова сводит Кафку с хасидскими реалиями. Он влюбляется в 19-летнюю Дору Диамант из семьи гурских хасидов. Он начинает ходить на службы в синагогу и учить Талмуд. Кафка пишет письмо отцу Доры, в котором просит руки его дочери и обещает совершить тшуву. Папа Доры как хороший хасид идет советоваться со своим ребе и тот запрещает брак.
Так, мы видим как певец бездушной бюрократии под конец жизни сам становится жертвой бюрократии… хасидской, что не мешает им с Дорой мечтать открыть кафе на берегу в Тель Авиве, но это уже совсем другая история…