Запрет соцсетей детям — демократический консенсус?
По стопам согласованной инициативы правящих партий о введении запрета на использование социальных сетей детьми младше 14 лет — с перспективой полной деаномизации интернета, — государственный телеканал ZDF провёл соответствующий опрос общественного мнения. И согласно данным «Политбарометра», инициативу поддерживают 81% граждан Германии, тогда как против выступают лишь 17% респондентов.
Примечательно, что уровень одобрения оказывается даже выше среди возрастной группы 18–34 лет (84%) — то есть среди поколения молодых родителей. Поэтому речь идёт о редком для современной Германии межпоколенческом консенсусе, что, впрочем, особенно тревожно в политико-философском измерении.
В частности, на легитимность меры в глазах большинства будут ссылаться как члены профильной комиссии, так и авторы потенциального законопроекта. Параллельная дискуссия о границах государственного вмешательства, автономии семьи свободе слова хотя и неизбежна, вряд ли способна изменить траекторию начатого политического процесса.
При этом общественный запрос на ограничительные меры для Германии отнюдь не аномалия: немецкая политическая практика последних лет демонстрирует устойчивую готовность демократического большинства поддерживать ограничения индивидуальных свобод при наличии аргумента безопасности или социальной справедливости.
Так, например, во время пандемии COVID-19 широкое общественное одобрение получили ограничения передвижения и общественной жизни — вплоть до комендантского часа; а сегодня схожий уровень поддержки регулярно фиксируется в отношении налога на богатство и введения ограничения скорости на автобанах.
Оставляя за скобками вопрос реального влияния общественной поддержки на имплементацию той или иной политической меры, так как он был существенно ограничен послевоенной концепцией «обороняющейся демократии» (wehrhafte Demokratie), эмпирика демонстрирует существующий запрос «снизу» на патерналистское государство.
И здесь в игру уже вступает институциональное различение либерального конституционного порядка и мажоритарной демократии: если бы ограничительные меры принимались плебисцитарно, например, посредством референдума, можно было бы даже говорить об эволюции немецкой системы в сторону постлиберальной демократии. Однако немецкая модель функционирует иначе — и довольно специфично.
Фактически всё современное рестриктивное законодательство Федеративной Республики — от давящего на частные цифровые площадки NetzDG и поправок к Infektionsschutzgesetz, позволяющих вводить локдауны, до наделяющего криминальную полицию полномочиями цифровой слежки BKA-Gesetz — было принято формальным парламентским путём, то есть строго внутри конституционного порядка.
В конце концов, немецкий Основной закон заметно отличается от классической британо-американской либеральной традиции: он сознательно выводит ряд принципиальных вопросов из сферы простой мажоритарной политики и одновременно конструирует конкретные конституционные рамки для исполнительной и законодательных властей. Например, ни свобода выражения мнения (Art 5 GG), ни право собственности (Art 14 GG) в Основном законе не обладают абсолютным характером: обе нормы изначально предусматривают поводы для государственного вмешательства.
Именно поэтому в контексте грядущих возрастных ограничений социальных сетей немецкие либералы могут рассчитывать только на конечного арбитра в лице Конституционного суда: если законопроект одобрит Бундестаг и затем Бундесрат, то единственной реалистичной формой сопротивления останется жалоба в Конституционный суд со ссылками на основные права.
