К слову о социальном государстве в контексте «нового» профиля социал-демократов: доля социальных расходов в Германии по отношению к ВВП вновь выросла и достигла 31,2%. Впервые порог в 30% был превышен в 2009 году — в разгар глобального финансового кризиса. В период 2011–2018 годов показатель держался ниже этой отметки, однако сегодня он не просто вернулся к кризисным значениям, а закрепился выше них. Для сравнения: в 1960-е годы социальная квота составляла 18,3%, в 1980–1990-х — устойчиво ниже нынешнего уровня.
Речь идёт не о номинальных расходах, а о доле перераспределения в экономике — индикаторе, показывающем, какая часть произведённого ВВП направляется на пенсии, здравоохранение, пособия по безработице и социальную помощь. Это, по сути, социальная часть меры масштаба государства в экономике. Вместе с обороной и инфраструктурой, правда, она приблизится к 50%.
Демографическая динамика, особенно старение населения, делает номинальный рост расходов почти неизбежным. Однако неизбежность демографии не отменяет вопроса о политической ответственности: адаптируется ли система к новым реалиям или же расходы будут расти быстрее, чем реформируется сама модель. Именно поэтому пенсионный вопрос в немецкой политике — один из самых важных и одновременно болезненных.
🇪🇺 Европарламент ужесточает миграционное законодательство: возврат к реализму?
На днях Европейский парламент утвердил сразу несколько элементов в пользу ужесточения общеевропейской системы убежища и тем самым обозначил разворот миграционной политики. Речь идёт о введении первого общеевропейского перечня «безопасных стран происхождения», закреплении принципов депортации в безопасные третьи страны, а также о создании единых правил возвращения мигрантов в рамках реформированной Общеевропейской системы предоставления убежища (CEAS).
Так в перечень безопасных стран происхождения были включены Косово, Бангладеш, Колумбия, Египет, Индия, Марокко и Тунис. Теперь бремя доказательство преследования ляжет на заявителя, имеющего гражданства этих стран, а доступ к рынку труда в период процедуры может быть ограничен. Параллельно парламент поддержал механизм возврата в «безопасные третьи страны». Эта модель предполагает возможность отказа в рассмотрении прошения, если заявитель мог получить защиту в третьем государстве, с которым заключено соответствующее соглашение.
Кроме того, допускается создание центров возвращения за пределами ЕС — по образцу уже реализованной Италией схемы в Албании. Данная логика близка к «руандийскому сценарию»: экстернализация процедуры призвана сократить стимулы для нелегального пересечения границ и подорвать бизнес-модель мафии «перевозчиков».
Официальное обоснование — борьба с торговлей людьми и снижение смертности на миграционных маршрутах. Однако политический подтекст шире, ведь речь идёт о восстановлении управляемости миграционного кризиса. По данным последних лет, доля фактически осуществлённых возвращений остаётся низкой — из 465 000 просителей убежища, которым было отказано в предоставлении убежища и которые должны были покинуть страну, в 2024 году была депортирована лишь четверть. В результате в общественном восприятии справедливо закрепилось представление о де-факто гарантированном пребывании тех, кто уже оказался на территории ЕС, пусть и нелегально.
Реформа, таким образом, вписывается в более широкий, хотя и по-европейски слишком запоздалый, контекст «политической нормализации» после кризиса 2015 года. Тогда прибытие более миллиона человек, прежде всего из Сирии, стало поворотной точкой социального мира, а миграционная тема усилила правые и националистические партии. Симптоматично, что сегодня в Европарламенте вместе проголосовали как старые «консервативные», так и новые правые фракции — в том числе партии, находящиеся в острой фазе конфликта с мейнстримом в своих странах.
Оппоненты, в свою очередь, указывают, что ускоренные процедуры и ограничение доступа к рынку труда могут затруднить интеграцию без реального повышения эффективности депортаций, а представители, например, «Зелёных», и вовсе критикуют решение как «расчеловечивание». Тем не менее, эффект голосования действительно может оказаться пустяковым: прежде чем быть имплементированной, реформа потребует ратификации в национальных законодательных палатах, где, очевидно, встретится сопротивление.
